ВИДЕНИЕ

ВИДЕНИЕ
Этот рассказ выражает мое видение городской повседневности, окутанной ощущением тайны, когда человек проходит сквозь будни, различая за внешне привычными формами некое мистическое содержание. Я также постарался выразить в нем свою давнюю любовь к Нью-Йорку и зачарованность его многообразными ликами, и передать мое ощущение этого города как эталона современного мегаполиса. Это можно также считать посвящением Чарльзу де Линту.

ВИДЕНИЕ

Для чистой мечты, для впечатления, не поддающегося анализу, искусство четкое и положительно есть кощунство.

Шарль Бодлер

Это случилось в мрачном месяце октябре, когда я бродил неприкаянный по холодным улицам города Нью-Йорка. Незадолго до того меня уволили с работы, кажется за мое хроническое равнодушие, и я был этому даже рад, поскольку теперь мог сам распоряжаться своим временем. Воистину, время – это было един­ственное, что у меня еще осталось. Я был теперь вполне свободен, как может быть свободен человек, который никому не хочет зла, и который полагает, что жизнь его находится вне опасности.
Деньги таяли невероятно быстро. Считается, что можно жить в Нью-Йорке совсем без денег, нужно лишь довериться животворному духу этого места, позволив ему нести себя по течению; но из меня не получался веселый бедолага. День за днем я сидел в своей комнате в Боуэри, читал свои книжки, пересматривал фильмы или просто о чем-нибудь размышлял, лежа на диване. Когда особенно интересная мысль посещала меня, я находил в себе силы, чтобы подняться и записать ее в тетрадь. Иногда по вечерам я выходил гулять в ближайший парк, чтобы побродить по аллеям и послушать звуки вечернего города, а потом присесть где-нибудь в стороне, чтобы снова читать и размышлять. После этого я возвращался в свою комнату, по-нью-йоркски пустую, с особым ощущением пространства, одинаково пригодного для творчества или меланхолии, садился в тертое кожаное кресло и включал видео.
Так прошло несколько недель, отмеченных, помимо вышеперечисленных занятий, парой-тройкой бесперспективных собеседований, после чего моя свобода начала меня несколько тяготить. Особенно тоскливо было по утрам, когда, проснувшись, я лежал с открытыми глазами и сознавал заранее всю безысходность наступающего дня. Чтение книг уже не доставляло мне прежнего удовольствия, скорее, пробуждало чувство зависти; а лица уличных прохожих все больше раздражали меня. Я как будто обрастал скорлупой цинизма, и недавнее чувство свободы превращалось каким-то образом в серую пелену повседневности, делая меня пленником самого себя. Пару раз я даже звонил своим старым знакомым, но разговор как-то не клеился, и наговорив друг другу банальностей, мы вешали трубки.
После таких бесед ни о чем у меня возникало желание написать эссе «телефонный аппарат как архетип неиспользованных возможностей». И вот однажды, когда за окном шел осенний дождь, а я смотрел на улицу под музыку Сати, раздался телефонный звонок. Я не сразу его услышал, продолжая какое-то время смотреть на кирпичную стену пустого дома напротив. Он уже несколько дней, почему-то, притягивал мое внимание: входные двери были забиты досками, стены раскрашены из баллончиков, на тротуаре стояли две брошенные машины; но несколько раз по вечерам я видел тусклый алый свет на пятом этаже сквозь занавеску. После третьего звонка я отошел от окна и, продолжая смотреть на дом сквозь завесу дождя, снял трубку. Звонил старик индиец из букинистического магазинчика; как-то раз мы с ним разговорились, и он предложил мне править подстрочные переводы рассказов Мирчи Элиаде. Я сказал ему, что подумаю, и оставил свой теле­фон; и вот теперь он звонил мне узнать, что я решил. Конечно, я согласился.
Мне представилась возможность изменить свой образ жизни. Так или иначе, я ничего не потеряю, а кроме того, смогу приобщиться к творчеству легендарного мифотворца, так сказать, из первых рук. И словно желая отметить начало новой главы в своей жизни, я вышел на улицу, собираясь побродить по вечернему городу. Время еще было раннее, небо на западе лишь слегка окрасилось бледно-ржавым закатом, и фонари зажигались один за другим, по мере того, как я углублялся в лабиринт неизведанных улиц Нью-Йорка. У меня не было определенного маршрута, я лишь хотел развеяться, и потому единственным ориентиром моего пути служили сами окружающие здания. Прелесть подобной прогулки состояла в ее непредсказуемости, поскольку, при всей моей любви к архитектуре, я никогда не старался запоминать названия улиц или номера домов.
Я шагал, погруженный в свои размышления о тонкой взаимосвязи между случайным и судьбоносным в жизни человека, о том, как часто мы, сами того не замечая, переворачиваем важнейшие страницы в книгах своих судеб. Легкий дождик незаметно накрапывал, щекоча меня по лицу, я держал зонт закрытым, и все вокруг казалось приятно умиротворенным. В погожие дни я мог бродить вот так часами, бесцельно меряя шагами тротуары, переходя с одной улицы на другую. В какой-то момент я поднял взгляд в небо и увидел темно-синюю полосу между крышами соседних зданий. Незаметно опустилась ночь; воздух стал прохладным, и я поднял воротник плаща. Где-то неподалеку прозвучала полицейская сирена.
Ночной Нью-Йорк – особенное место: шумный и деловой днем, он погружается с наступлением сумерек в синий полумрак. Воздух оживает, тени обретают плоть, и камни что-то хотят сказать тебе. В такие моменты окружающий мир обретает завершенность, и жизнь уже не кажется невыносимой; вещи и люди уравниваются в своих правах, они все становятся равноценными декорациями в одном невероятном спектакле. Нью-Йорк как будто насквозь пронизан неповторимым урбанистическим магнетизмом, своеобразной эстетической мимикрией; он будто заряжен особой поэзией, сами его улицы, дома и неоновый воздух. Как бы там ни было, ведь Нью-Йорк – это вечный центр искусств, город художников, музыкантов и лицедеев, хотя, в такой же мере, город наркотиков и дешевого секса. Он имеет свою мифологию, это целая вселенная в своем роде, самодостаточная и равнодушная, всегда готовая отдаться новому королю или снисходительно позволить вам подыхать в подворотне.
Кажется, я проходил мимо какого-то дешевого отеля, знававшего лучшие времена, с облупившейся штукатуркой и одиноким фонарем у входа, ронявшим пятно света на истертые каменные ступени. За стеклянной дверью в стиле модерн я разобрал объявление о том, что сюда требуется ночной портье. В моем сознании сразу возникли узкие, темные коридоры с вытертыми ковровыми дорожками, скрипучие лестницы и комнаты, пропахшие липким малиновым запахом. Джазовый мотив доносился из подвального кафе. Прохладный ветер овевал мое лицо. И вот тогда, в тот самый момент, что-то заставило меня обернуться и увидеть за деревьями в парке одинокую женскую фигуру.
Сейчас я не могу уже припомнить, как все было. Помню лишь, что меня сразу поразила ее удивительная отстраненность, как будто, пребывая здесь, в этом городе, она в то же время, находилась где-то бесконечно далеко, словно была проекцией кинокамеры. Ее обманчивая хрупкость таила сверхъестественную силу, проистекавшую, казалось, из самых недр земли, нежная кожа своей белизной была подобна живому снегу, а ее огромные, черные глаза поблескивали в лунном свете, словно черные жемчужины, полные жизни и страсти. Я просто пошел по направлению к ней, не в силах противостоять этому властному, безмолвному зову. Меня как будто тянул к ней неведомый запах или изысканная, невыразимая мелодия, вводившая меня в состояние, близкое к трансу.
Приблизившись, я уже точно знал, что эта женщина имела отношение к людскому роду примерно то же, что сам я – к обезьянам. В лице ее не было решительно ничего человеческого, это была маска, форма и цвет которой выражали совершенство столь абсолютное, что ни один скульптор или художник никогда не смогли бы создать чего-то подобного. Они бы просто задохнулись в припадке экстатического поклонения еще на полпути до завершения работы.
Должно быть, то, что вы сейчас читаете, больше всего похоже на бред спившегося неудачника, никому не нужного и на все махнувшего рукой. Но что мне до вашего мнения. Я знаю лишь, что этой ночью познал нечто немыслимое в рамках общепринятого человеческого опыта, и никакие доводы рассудка или призывы к здравому смыслу уже не смогут повлиять на образ моих мыслей. Сейчас я пишу эти строки, лежа в каком-то подвале, и вижу сверху, за окошком, ноги утренних прохожих, которые мне так же безразличны, как тараканы, что ползают возле меня по стенам и потолку. Я чувствую сильную слабость, как будто жизнь покидает меня, но это всего лишь иллюзия, поскольку я знаю, что меня ожидает нечто несравненно более прекрасное и значимое, нежели все то, что принято считать среди людей ценным и важным. С тех пор как я ее увидел, это ночное божество, земная жизнь мне опостылела, ведь она означала возвращение в серый мир, потерявший для меня всякий смысл, и я не мог с этим смириться. Приблизившись к ней этой ночью, я не сумел произнести ни слова, и только мой взгляд молил ее забрать меня отсюда. Ведь после того, что я испытал, прошлое для меня исчезло навсегда.

В записи нет меток.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *